Командира передернуло при виде почерневших, обугленных лиц. Сквозь выжженные прорехи в ткани, прикрывающей большее из двух тел, проглядывала женская грудь. Последней жертвой был ребенок, совсем еще кроха. Спаленные волосы и остатки одеяла, в которое он был укутан, не позволили определить ни пол, ни возраст.

Горестное зрелище предстало перед подоспевшими священниками и монахинями. Раздавались потрясенные вскрики и перестук деревянных четок – читали заупокойные молитвы. Кто-то передал командиру три белых савана. Он прошептал благословение духам безвременно почивших и бережно укрыл ими тела.

Лежа за валуном, она наблюдала, как священники льют и льют воду на хижину, пока пожарная бригада разносит топорами ее пылающий остов. Дым и пламя постепенно стихли. Развалины стен и стропила источали пар, воздух наполнился запахом горелого дерева. Она знала: скоро огонь погасят, но не чувствовала ни облегчения, ни охоты подозвать пожарных, что ходили туда-сюда по участку, тревожно ocматривая обугленные руины. Ее растерянность и страх вдруг пересилило желание бежать без оглядки.

Она привстала на локтях и коленях. Голова, гудящая от боли, закружилась, к горлу подступила тошнота. Ее скорчило в рвотном позыве, однако желудок ничего не исторгнул. Она застонала и поползла, еле волоча собственное тело, казавшееся невероятно тяжелым и неподатливым.

Дышать становилось все труднее. Нет, нельзя, чтобы ее нашли здесь. Нужно убираться. Стиснув зубы, чтобы превозмочь тошноту и боль, пядь за пядью ползла она по сырой лужайке в тенистую рощу, к задним воротам храма.

Но вот сзади послышались твердые шаги. Чьи-то сильные руки подняли ее, и она очутилась лицом к лицу с пожарным в кожаном плаще и шлеме. Его скулы были черны от сажи, покрасневшие глаза смотрели сурово.

– Что ты тут делаешь, девочка? – резко спросил он.